mysterium magnum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » mysterium magnum » Завершенные эпизоды » (17.04.2014) for us there's neither heaven, nor is there a hell


(17.04.2014) for us there's neither heaven, nor is there a hell

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

[SGN].[/SGN]Время действия: 17 апреля 2014 года.
Участники: Сет, Тескатлипока.
Место событий: острова Канарского архипелага.
Описание: когда люди придумывали богов, они наделили их обширным спектром самых затейливых талантов, но почему-то никто не задумался о жизнеспособности божеских мозгов. В противном случае не пришлось бы спустя годы жалеть об отсутствии в мире такого явления, как божественная психологическая помощь.

+1

2

[AVA]https://img-fotki.yandex.ru/get/4207/95274485.5/0_df349_419d8844_orig[/AVA]С каких пор в жизни отдельно взятого ацтекского бога наступил затяжной вялотекущий пиздец? С того ли момента, когда двинутые на всю черепную кость людишки затопили в огне Теотиуакан, списав собственную алчность, скудоумие и неспособность наладить пошатнувшуюся жизнь, когда привычный мир покатился по наклонной, на волю богов – богов, которым на хер не сдалось смотреть, как ненасытное пламя одну за другой пожирает улицы великого города, отступив лишь перед каменными исполинами пирамид. Или погребенный под слоем христианских крестов, разрушенный до основания Теночтитлан стал отправной точкой? Короткие ли и, как одна, похожие друг на друга стычки с крылатой швалью, завершавшиеся всякий раз одинаково? Собственная ли бесславная кончина и последующее прозябание в чужом загробном мирке? А может, все началось в тот труднораспознаваемый миг, когда ацтекскому боженьке, чей послужной список разрушений мог с лихвой затмить все то, что он когда-либо удосужился создать, внезапно почудилось, будто даже сейчас, спустя века, порядком поистрепавшаяся, растерявшая себя сущность древнего стихийного божества способна вновь обрести хоть что-то, ради чего еще стоило пытаться цепляться за жизнь?
Вся эта путаная сумбурная фигня растревожено ворочалась в черепушке ацтекского бога, пока до его слуха долетал разговор прочно подсевших на разъедающую сознание рефлексию египтян. Попеременно мозги хотелось вправить обоим: коту, обнаружившему в глубинах собственного котячьего разума обширное дурнопахнущее болотце и молча отвалившему в рассвет по сему радостному случаю; Сету, у которого зачатки благоразумия, казалось, и вовсе выветрились вместе со столь любимым им песочком. Вопреки собственному желанию хорошенько обматерить обоих, Тескатлипока не лез –внутрипантеонные дрязги, вытащенные даже из самых затрапезных хламовников подсознания, всегда оставались делом исключительно непосредственных участников оных. И, не смотря на тот факт, что за время тесного общения с этой парочкой не самых дружелюбных представителей кеметского божественного сообщества, Тескатлипока сумел достаточно неплохо узнать обоих, ему хватало ума не вмешиваться, когда дело касалось прошлого, в котором ему самому попросту никогда не могло быть места.
Голоса за стеной стихли – донельзя впечатлившиеся задушевной беседой боженьки разбрелись по углам, а разум ацтека невольно зацепился за одну единственную фразу, смысл которой очень лаконично сводился к признанию пустынным собственной вины в той кабзде, что обрушилась на чешуйчатую головушку египетского в прошлом змееныша, затем кота, а теперь и вовсе черт знает кого – божества, что заново осознавало себя, отчаянно силясь понять, какой мыслеобраз ему все-таки ближе, и как уживаться в непосредственной близости с существом, однажды недрогнувшей рукой отнявшим у тебя жизнь.
На этом месте бог ночи невесело усмехнулся, пытаясь припомнить, а задавался ли он сам подобным вопросом, или тогда всякие робкие потуги к насущным размышлизмам безжалостно обрубались на корню намертво придавливавшей сознание дозой особо забористой наркоты, после которой мысли вытягивались ниточками по черепушке, лениво струясь по стеночкам – и мир снова становился прекрасным и удивительным?
Ответа Апопа индейский бог уже не услышал да и не брался утверждать, ответил ли кот вообще что-нибудь. Поведение Сета вызывало любопытство куда большее нежели все душевные метания бывшего звереныша. Тескатлипока был почти на сто процентов уверен, что на какой бы ноте ни оборвался пропущенный им мимо ушей разговор, для неугомонного пустынного боженьки он закончится бутылкой вискаря и концентрированным злюканьем на весь белый свет. И это при самом безобидном раскладе. И вместе с тем собственный разум ацтека назойливо глумился над ним самим, увлеченно тыкая мордой в саднящее понимание собственной ущербности, малодушия и упрямого нежелания хоть раз наступить на горло собственному разжиревшему эгоизму, чтобы прямо, без обиняков признать, что облажался. Ему самому нескольких веков оказалось мало, чтобы набраться смелости и наконец расписаться в собственном мудачестве перед женой; ему проще было прикинуться ветошью и лишний раз не отсвечивать, вместо того, чтобы попытаться понять, что гложет тех немногих, кто ему по-настоящему небезразличен.
Бог ночи тряхнул головой, словно отгоняя назойливый рой мыслей, и направился к двери. Апоп ему на пути не попался: то ли котенька, вконец задолбавшись от обилия неожиданной информации, сныкался подальше от чужих глаз, то ли, все так же находясь в комнате, притих настолько, что едва ни слился с мебелью.
Выйдя за порог, Тескатлипока прищурился от слепивших глаза лучей южного солнца, без особого труда приметив на берегу Сета. Загребая ногами сыпучий золотистый песок, ацтек побрел к египтянину, вскоре замечая верную компанию в лице початой бутылки вискаря и понимая, что ни капли не обманулся в ожиданиях.
– Видимо, скоро нам придется пополнить запасы, – беззлобно усмехнулся индеец, кивнув на бутылку.
Он уселся на песок рядом с Сетом и бесстрастно глянул на раскинувшуюся впереди синюю водную гладь. Волны все так же безмятежно колыхались, набегая на берег и ритмично подгоняя друг друга. Бескрайному океану, возраст которого исчислялся миллионами, а то и целыми миллиардами лет – значениями, которые попросту не в состоянии была воспринять черепушка любого, даже самого древнего божества, – не было дела до мятущихся душонок очеловеченных порождений веры народов с разных континентов. Он лишь равнодушно продолжал шуршать соленой пеной, меняя количество выбрасываемой на берег воды по часам.
– Странно, что он так хорошо запомнил лишь это, – вновь заговорил ацтек, намекая на недавние упреки Апопа, что крайне болезненно воспринял отчетливо всплывшую в памяти картинку собственной давнишней кончины. – Возможно, действительно самая хуйня отпечатывается в сознании ярче всего, порождая наиболее сильные эмоции. Я ведь тоже помню гибель моего народа куда лучше, чем любую из наиболее славных его побед.
Бог ночи еще на несколько мгновения задержал взгляд на ползущей к берегу пенной шапке, а затем обернулся к Сету.
– Не хочешь прогуляться? Здесь ведь полно мест и поинтереснее этого пляжа.

+2

3

Прежде, чем двинуть на пляж в компании бутылки вискаря, бог хаоса сделал две вещи. Вытащил из своего запасника предусмотрительно привезенные из Нью Йорка артефакты; один – напитанный гиблой силой и могильным мраком Нави, пахнущий мучительной смертью и разрушением. В нем не было обжигающей и иссушающей, но все-таки живой силы пустынь. Только обещание гиблого и ледяного ничто. Сам Сет не сделал бы лучше. Второй - неприметная безделушка, ничуть не менее ценный и способный сокрыть бога хаоса от божественного взора. Он не был до конца уверен, что оба артефакта сработают на разожравшемся новоявленном божке. Возможность проверить у него будет только одна, а дальше… Дальше Сет не загадывал. Его мысли предусмотрительно останавливались на моменте времени, когда он встретится с аргентинским чучелом.
Сквозь нагромождение граничащих с безумием и самоубийственных планов пробивалось странное щемящее чувство. И без того неспокойная душа Сета рвалась куда-то – с этого острова, подальше от богов, людей, своих и чужих проблем, что он щедро дарил окружающим и самозабвенно собирал сам. Не в сторону неминуемой кабзды, а в место, где все мятущиеся мысли засыпали под мерный шелест песка и незатихающую песнь пустынных ветров. Двойственность собственных порывов бесила Сета, он не знал, что ему нужно и чего он по-настоящему хочет: убить или сдохнуть, пытаясь, или раствориться в единственном в мире месте, где он мог обрести… нет, не покой, а некое понимание пиздеца, что тысячелетиями и вызревал и копился в его голове. Поиски равновесия оказались заведомо гиблыми для египетского бога. Бесполезными – не присущими природе хаоса, непрерывно меняющегося и порывистого в своем непостоянстве.
Это же непостоянство сейчас злило Сета, и после недолгих размышлений он с осмыслением, что его недавняя самоирония о перелете египетского мстителя в Аргентину обрела вполне материальную форму, так и неопределившийся, какая мысль в его бедовой башке звучит громче, купил два билета на рейсы: в Буэнос-Айрес и Каир. Это было вторым необходимым делом, и рядом с артефактами пристроился загранпаспорт пустынного, жизненно необходимый для порядком подрастерявшего свои силенки боженьки, чтобы хренова условная граница не стала непреодолимым препятствием для его великой мсти.
Часа через три ему неплохо бы поднять свою задницу и двинуть в аэропорт Арресифе, где ему все-таки придется определиться со своими хотелками. Сейчас он даже не пытался размышлять на эту тему, прекрасно понимая – что бы он сейчас ни надумал, все решится в момент, когда он окажется в аэропорту. А пока у него была еще полная бутылка вискаря, безлюдный пляж и целых три часа для рефлексии.
В голове Сета было удивительно пусто – нет, мысли пустынного бога, еще не дождавшись первого глотка крепкого пойла, незамедлительно сорвались с места и унеслись в путешествие по другим мирам и эпохам, вызывая оттиски памяти и не тревожа без того беспокойную душу египтянина. Словно он рассматривал старые фотографии, забросившись убойной дозой седативных. Бутылка медленно пустела, а пустой песчаный берег скоро перестал быть таковым.
Не имея ни малейшего понятия, зачем здесь появился ацтек, Сет не повернул головы, никак не реагируя ни на его появление, ни на его слова. В сознании колыхнулся один единственный вопрос – зачем, но прежде чем египтянин успел озвучить его вслух, сознание зацепилось за обрывок фразы Тескатлипоки, по инерции тут же плавно планируя в еще одну временную эпоху и совсем не похожий на этот мир.
- В мире вообще много интересных мест, - бесцветно отозвался Сет, наблюдая за неутомимым и бесконечным движением волн. – Самое странное, что я когда-либо видел – Варанаси. Индусы верят, что если там сдохнуть, их цикл перерождений, сансара, закончится и освобожденные от тягот материального они улетят в нирвану.
Он не особо задумывался, зачем он все это говорит ацтекскому богу, и ему было глубоко безразлично, как он отреагирует на странноватые рассказы египтянина. Казалось, что даже если Тескатлипока сейчас встанет и уйдет, Сет этого и не заметит.
- …они все упрямо прутся туда, умирать и гореть, чтобы очистить блядскую карму. Удивительный город – нигде не видел такой близости жизни и смерти. На берегу жгут трупы, по засранной реке плавают раздувшиеся мертвяки, и люди… Молятся, живут водой, от которой запросто можно сдохнуть. Много раз я видел, как посреди жизни поселяется смерть, но нигде, кроме Варанаси, - чтобы жизнь так легко… так естественно существовала посреди мертвецов и грязи. Без скорби и уныния, а с какой-то надеждой, с радостью. Даже у египтян с их паранойкой к загробной жизни не было такого. Египтяне сохраняли свои тела, чтобы блядский царь и после смерти остался царем, а там… Там по-другому. Там твоя нога может торчать из костра, ты можешь плыть по пиздецки грязной реке с вывороченной требухой или пойти на корм бродячим псам, и тебе будет решительно похуй, потому что ты уже в гребаной нирване.
Сет замолчал – по-прежнему не глядя на ацтека, нашарил рукой отполированный волнами камушек и небрежно бросил его в воду, а потом, словно спохватившись с еле заметной усмешкой добавил:
- А этот пляжик отличается ото всех других интересных и не очень мест тем, что здесь есть вискарь, - к бутылке он, впрочем, больше не притрагивался, хоть и ненавязчиво дал понять, что не сдвинется с места с облюбованного им берега. И снова замер, будто египетская Ишимура перешла в божественный энергосберегающий режим.
[AVA]http://5.firepic.org/5/images/2015-06/17/4ct87dqcieri.jpg[/AVA]

+2

4

[AVA]https://img-fotki.yandex.ru/get/4207/95274485.5/0_df349_419d8844_orig[/AVA]Вместо конкретного ответа Сет пустился в путаные рассуждения. Практической полезности в поведанной информации было немного уже хотя бы оттого, что ацтек не имел ни малейшего представления, о чем говорил пустынный. Вместе с тем из услышанного он сделал для себя, пожалуй, два более или менее доступных его пониманию вывода: во-первых, что прямо сейчас насиженного места египтянин не покинет; а, во-вторых, что настроение бога хаоса пребывало в том самом, наверное, даже закономерном для него хаотическом состоянии. Очевидно было только то, что сам Сет кайфа по этому случаю не испытывал никакого.
Настаивать Тескатлипока не стал – в сущности, не имело никакого значения, в какой конкретно части земного шарика предаваться унынию. Бог ночи невольно обернулся к океану, проследив за полетом камешка по белеющим шапкам волн.
– Я не знаю, о чем ты  – я там никогда не был.
Об Индии ацтекский бог знал лишь в самых общих чертах: в какой части света находится этот край, и что блядская испанская шобла, упорно снаряжавшая свои разорительные экспедиции в эпоху расцвета ацтекского государства, жаждала непременно отыскать мистическую страну. Причалив к берегу американского континента, эти суки в какой-то момент доперли, как круто они облажались, но сей факт не остановил их от безжалостного разграбления невиданной прежде земли. Людей, возделывавших эту землю, они окрестили дикарями, их верования – ересью, а жизнь... Ее попросту не стало, как не стало и смерти, свободы, гордости, величия и еще много того, без чего человек превращается в почерневшую кучку подсохшего на солнышке дерьма.
Волей-неволей ацтек мысленно зацепился за подброшенный Сетом странный образ диковинного города. В его собственном мире жестокости религиозных ритуалов, не высыхающих рек крови, что пятнали алыми разводами ослепительно белые стены храмов, и особой возвышенно-поэтичной морали, что казалась невозможной дикостью для зараженных цивилизацией бледнолицых скотов, жизнь и смерть всегда шли бок о бок друг с другом. Боги принесли себя в жертву, чтобы даровать живительное тепло солнцу; боги щедро окропили собственной кровью священные камни, чтобы вдохнуть жизнь в застывший в ледяном оцепенении мир. В культурах большинства «солнечных царств» не задумывались о смерти, не готовили свое существо на протяжении всего земного бытия к мнимому благополучию в загробном мире. На смерть шли, принимая ее как предначертанную данность, умирая во славу богов и во имя будущей жизни последующих поколений.
– Жизнь и смерть гораздо ближе, чем кажется, – продолжил Тескатлипока затронутую Сетом тему, – уж нам ли об этом не знать. Блядский монотеизм исказил представление человека о материальном мире, внушив, будто все, что его окружает – бессмысленная незначительная хуйня, а всепрощение души – единственное, о чем должно помнить бренному телу, топчущему эту вконец заебавшуюся планетку. Только какой душе нахер сдалось это гребанное всепрощение, когда у нее еще при жизни отнимают все, прикрываясь идеей сраного мученичества. Ни одно живое существо не создано для мученичества – этого дерьма попросту нет в генетическом коде жизни как таковой.
Бог ночи умолк на некоторое время, чтобы выкопать из песка высушенную и просоленную океаном деревянную щепку, и, справившись с этой затеей, принялся увлеченно выписывать на песке какие-то загогулины.
– Мы сейчас ничуть не лучше наших загубленных народов, – вновь заговорил ацтек, не отвлекаясь от своих занимательных художеств, – такие же беспомощные. Вот только людям повезло больше – у них отняли жизнь, а новым поколения прививалась уже совсем иная культура. Нас же лишили всего за исключением блядской жизни как таковой.
Заостренный конец щепки слишком глубоко вошел в песчаную подушку – и желтые песчинки проворно ссыпались в образовавшееся углубление.
– Вы с котом и эта вечно голодная ящерица – все, что у меня есть, – признался Тескатлипока, наконец отшвыривая в сторону не оправдавшую ожиданий деревяшку. – Это ничтожно мало для бога, покровителя целого народа, но я ведь таковым уже давно не являюсь, потому и запросы автоматически скромнеют. Так что мне хватает.
Бог ночи коротко усмехнулся и снова взглянул на океан.
– Мне небезразлично, если один из вас угодит в кабзду. Вот только стабильность душевного равновесия кота у меня вызывает куда меньше сомнений, чем твоего. Не берусь утверждать, что именно так похерило тебе настроение, но если ты все-таки собрался навестить аргентинскую мразь, я пойду с тобой, независимо от твоего желания.
Замолчав, ацтек забрал у Сета бутылку, от души приложившись к дерущему горло пойлу.

+2

5

Сет ответил не сразу. Он молча и без особого интереса по-прежнему разглядывал набегающие волны, пока ацтек прикладывался к бутылке с вискарем, и подзатянувшуюся паузу разбавлял только шелест воды о мокрый песок. Что-то из слов Тескатлипоки пустило его мысли в другом направлении. С начала времен, когда люди пугнулись раската грома и выдумали первого божка, они тащили последние крохи своего скарба, чтобы божество не разозлилось и не въебало им, лишенное почестей и внимания. Люди сами придумывали таких божеств – эгоистичных и избалованных, падких до подношений, и сами обрекали себя на мученичество еще задолго до появления шустрого парня Яхве, а не менее шустрые жрецы активно помогали им загонять себя в кабалу, вольно интерпретируя волю богов в свою пользу.
- Возможно, в твоем мире было по-другому, - наконец, заговорил Сет. – Моя религия сделала из людей рабов, как только они ее придумали. Египтяне несли в храмы последние крохи, чтобы не разгневать шоблу эгоистичных богов, истово зубрили блядскую чушь, чтобы, сдохнув, попасть в благословенную блядскую вотчину Осириса, который клал на людей хер еще до того, как поставил его на полку. То, о чем ты говоришь, появилось много раньше монотеизма - с богами, с людьми, что увидели для себя возможность сесть на ветку выше остальных. Ислам не принес ничего существенно нового, в свое время он пришел вместе с другим порядком на смену начавшему загнивать египетскому обществу…
Сет замолчал. Неизбежная смена эпох не помешала ему обратиться прахом на долгие полторы тысячи лет, когда он в приступе отчаянного безумия с горсткой таких же наглухо сумасшедших в самоубийственном и единственно верным для него порыве пошел против Аллаха. Его тяжелую силу он помнил до сих пор и, видимо, уже не забудет до окончания своего существования.
- Люди странные создания, - продолжил бог хаоса, незаметно съезжая с одной темы на другую. Его мысли вяло дрейфовали в черепушке, сталкивались, выливаясь в неожиданные формы. – Придумывают неведомую херь, фаршируя ее исчерпывающим набором пороков, а потом делают удивленное ебало, когда им начинает прилетать обратно, словно в этой блядской придуманной истории был даже мизерный шанс…
Сет оборвал свою неопределенную мысль на полуслове и замолчал. Казалось, каждый из богов говорит о чем-то своем, ничуть не заботясь, услышит ли собеседник – словно ими двигала необходимость вывалить кучу херни на голову другому без оглядки, как ее поймут. И поймут ли вообще. В голове бога хаоса снова что-то заискрило, и после недолгого молчания он вновь заговорил.
- Знаешь, в чем ирония? – Сет впервые повернулся к Тескатлипоке. – Никто не лишал меня жизни в том смысле, который вкладываешь ты. После того, как египтяне резво переметнулись в другую веру, я обрел гораздо больше, чем у меня когда-либо было раньше.
Он усмехнулся и отвернулся. Бог хаоса знал, что ацтек его не поймет. Едва ли кто из рожденных покровителями царей и народа, болезно воспринявших уничтожение собственных народов, сможет уложить в своем сознании, что крушение цивилизации может подарить настоящую свободу. Падение Кемета лишило Сета сил, но так ли важны они были сейчас, когда он избавился от тысячелетней завесы концентрированной ненависти? Так ли ему не хватало кровопролитных сражений с богами и бесконечного противостояния, сражений ради сражения и злости, потому что ничего не другого у него не было? И лишь иногда тихим холодящим рассудок эхом в его подсознании проносились слова матери звезд – день, когда он перестанет злиться, станет для него последним. Было ли это брошенном сгоряча заблуждением или же она, напротив, слишком хорошо знала своего созданного на погибель всему живому сына?
Убийство собственного отца и окончательное отречение от блядских египтян, вместе взятых, символично совпало с тем, что Сет спустя века вдруг обрел другую семью. Он еще не уложил в беспокойном сознании, была ли это действительно семья или горстка сбившихся от большой безысходности пантеонных выбросов. Единственное, что он сейчас знал наверняка, что, заигравшись в великое противостояние с полухристианской химерой, запросто может похерить и это, чем бы оно ни было – особенно если ацтек включит режим боевой фиялки и все-таки увяжется за ним.
- И раз уж ты больше не покровитель, и по сравнению с Муэртой сил у тебя чуть больше, чем нихрена, я воздержусь от твоего щедрого предложения, - с усмешкой произнес бог хаоса, искоса глянул на ацтека и напускной мечтательностью продолжил, улыбаясь и подкрепляя слова изрядной долей сарказма. – Я сам навещу эту аргентинскую мразь – как только снова стану царем блядского Кемета.
Сет и сам еще не знал, действительно ли он отказался от мести гребучему аргентинскому божку, или успокоил ацтека и себя самого до той поры, пока ему снова не двинет в башку неведомая хрень. Не мог знать - до тех пор пока оставался богом вечно беспокойного хаоса, и вместе с тем как никогда понимал - что бы ни перемкнуло в его сознании, на изнанку этой долбаной жизни он никого за собой не потянет.
[AVA]http://5.firepic.org/5/images/2015-06/17/4ct87dqcieri.jpg[/AVA]

+2

6

[AVA]https://img-fotki.yandex.ru/get/4207/95274485.5/0_df349_419d8844_orig[/AVA]Тескатлипока действительно не понял. Он лишь молча посмотрел на Сета, а затем тоже отвернулся к океану. В его собственном сознании божества, готового перегрызть горло любому за родную цивилизацию, не побоявшемуся сдохнуть вместе со своим народом, когда крылатая шобла рьяно взялась дурманить индейцам умы, вкапывая кресты на руинах разрушенных пирамид, попросту не укладывалось понимание о том, как можно получить что-то, когда тебя лишают всего того, что прежде наполняло тебя подлинной жизнью. Возможно, сказывалось различие культур: с египетской Тескатлипока был знаком лишь понаслышке, начитавшись мудреных человеческих бредней; а может, все дело было в самой божественной природе. Несмотря на все мифологические фантазии индейцев, в которых бог ночи неоднократно представал в роли божества, выступавшего главной причиной крушения привычного уклада жизни, он никогда не был богом-разрушителем как таковым. Отправляя его культ, жрецы не скупились на подношения, щедро поливая ступени теокалли жертвенной кровью. И вместе с тем Тескатлипока всегда оставался, прежде всего, богом-создателем, защитником земной жизни и хранителем всего материального, что было в этом мире. Именно ему возносили благодарности счастливые родители, баюкающие на руках собственных новорожденных детей; под его покровительством юные войны постигали кровавое искусство, будучи готовыми в любой момент самоотверженно встать на защиту родной земли; и, наконец, ему в последней исповеди люди доверяли свои самые сокровенные тайны, чтобы закончить земные дела и с чистым сердцем отпустить собственную душу, рвущуюся навстречу неизбежному.
Была ли религия детей солнца жестокой? Безусловно, была, но люди, создавшие падких на человеческую кровь богов, сами сделали ее такой и были верны своим традициям не один век. Их религия, какой бы она ни была, имела право на существование, как и религия ныне погребенного под слоем пустынных песков Кемета, как и прочие культы с бесчисленным множеством своенравных, ненасытных, а порой и откровенно жадных божков. Даже существование незнакомого индейцу ислама и блядского, всей душой ненавидимого христианства, Тескатлипока мог допустить, если бы каждая из расползшихся по миру монотеистических зараз придерживалась хоть каких-то ограничений, не накрывая остальной мир, словно взрывной волной, не навязывая огнем и мечом собственных идеалов, лживых для тех, кто был рожден, воспитывался и вырос на совсем иных ценностях.
Ацтек покосился на египтянина и заметил с беззлобной усмешкой:
– Когда станешь царем – обязательно навестишь.
Тескатлипока придвинулся ближе к Сету, дружески обхватывая того за плечи, и, чуть понизив голос, доверительно сообщил:
– Я даже обещаю с тобой не спорить. Ты же царь. Но коли триумфальное воцарение нынче откладывается на неопределенный срок, пойдем отсюда, пока нас нахрен не смыло приливом. Сдается мне, океану насрать кого топить: будь то царь или просто опечаленный боженька.
В отношении с Сетом ничего нельзя было сказать наверняка – когда дело касалось хаоса, наивно было бы рассчитывать на какие-то гарантии, и все же бог ночи искренне надеялся, что бедовый египетский боженька все же сумеет отказаться от своей самоубийственной идеи. Для себя же Тескатлипока сделал вывод, что в сложившейся ситуации у них только два возможных пути решения проблемы незадавшегося знакомства Сета с аргентинским чучелом: забыть о мести и притвориться, что никакого конфликта не было вовсе, или все-таки явиться потолковать с полухристианским отродьем. Вот только во втором случае задушевной беседе вероятнее всего должно поставить точку в существовании обоих не в меру упрямых языческих божков, дабы потом очухавшаяся мразь в балахоне не прибежала в отместку крошить без разбору всех, кто был дорог им обоим и кто вообще не имел отношения к этим бессмысленным разборкам.

+2

7

Сет с напускной придирчивостью повернул голову к ацтеку, будто бы решая, стоит верить его заверениям или нет. Неопределенно мотнул головой.
- Ну тогда апокалипсис случится гораздо раньше, чем его пророчат, - так же доверительно сообщил бог хаоса.
Тескатлипоке меж тем предпринял еще одну попытку сдвинуть с места боженьку, одним из чьих зверушек был осел. Сет мысленно ухмыльнулся, припомнив собственный зоопарк звероформ, которым наделили его параноидальные египтяне.
С песка он все-таки поднялся, шагнул ко значительно придвинувшейся за время его бездействия береговой кромке и несколько секунд молча наблюдал за пока еще тщетными попытками неутомимых волн дотянуться до его ног. В мерном плеске не было присущих роду человеческому торопливости или предвкушения. Безэмоционально, руководствуясь только законами земного шарика, вода подбиралась к пустынному боженьке, зная, что через каких-то полчаса вынудит его уйти, а если тот окажется слишком упрямым – затопит с головой. Она уже смыла его следы, пенящимся валам действительно было все равно, кого принять в свои объятия: человека, бога или целый континент. Воде вторило время – еще одна неумолимая стихия, пред которой не могли устоять ни камни, ни боги.
Сет прикрыл глаза, подставляя лицо ветру и лучам солнца. В его сознании мимолетно пронеслась утопическая картинка – некогда уже виденная им, отринутая и смытая из его подсознания собственной злобой и воскрешенная недавним появлением его бывшей супруги. В несуществующем прошлом он был владыкой Кемета и рука об руку шел со своей женой к величественным тронам. Картинка пошла рябью – убранство изменилось, исчез царский дворец, осталась обитель Сета. Не лучше и не хуже – он возвращался в свой дом, и с ним рядом по-прежнему шла Таурт. Жаркий воздух Кемета не нес в себе ни смерти, ни отголосков неутихающий злости, потому что Сет смотрел прошлое, которое он когда-то упустил.
Сейчас он не мог ничего изменить. В глубине души не нашло своего места сожаление о когда-то упущенном пути. Надсадно и практически не замолкая из глубин черепушки доносил голос, убеждающий, что он все сделал правильно. Что не он облажался, а все вокруг слишком паскудны, а когда и такой самообман проваливался, начинал говорить другой голос, сама сущность Сета, а она только смеялась, глядя на сотворенное богом хаоса дерьмо, напоминая, что он всегда был таким, а все недовольные могут утереться, уйти или сдохнуть. Так было всегда и едва ли в веках что-то изменится…
Сет прижал основание ладони ко лбу, словно бы почувствовал острую вспышку боли. Да, он не мог изменить прошлое. Не считал, что это необходимо, даже если бы мироздание вдруг подкинуло ему такую возможность – в конце концов, оно сделало ему таким, каким он был сейчас. В его распоряжении оставалось настоящие и выбор, начинающийся с двух рейсов: перелет в Буэнос Айрес, после которого с большой долей вероятность всем божественным созданиям на этом тихом островке придет пиздец, или в Каир, где он сможет попытаться… нет, не исправить, но сказать то, что следовало сделать очень давно.
Щурясь от солнца, египтянин обернулся к Тескатлипоке.
- Вот и кто из нас бог хаоса? – иронично поинтересовался Сет. – Ну пойдем пройдемся, если тебе не сидится на месте. А потом будь хорошим боженькой, добрось меня до аэропорта. Через три часа рейс в Каир. Ты же еще не успел раздолбать то фиолетовое чудище?
С беззлобной ухмылкой он в упор посмотрел на ацтека и неторопливо пошел вдоль береговой линии.
[AVA]http://5.firepic.org/5/images/2015-06/17/4ct87dqcieri.jpg[/AVA]

+2


Вы здесь » mysterium magnum » Завершенные эпизоды » (17.04.2014) for us there's neither heaven, nor is there a hell


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC